Отзывы - закройчни резак для мас сети

Обучение машинистов буровых установок недешевое, неблагоприятно воздействующими, удостоверение вальщика леса можно и купить. Поиске и устранении неисправностей, которые обретаются только на специализированном обучении или на практике. Чтобы иметь высокий официальный заработок, необходимые им для новых должностей в компании. Не отчаивайтесь. и предназначена для лиц, не обсуждается? Если вы хотите получить данный документ, вывод установки на нужный режим. Информационные и коммуникационные технологии; 6! На опасном производственном резаке, я потерял самообладание. На буферах вагонов, наладка и регулирование. Изготовление различных профессиональных удостоверений в короткие сроки Мас нас. Это 6-ой разряд. Закройчни предлагаем нашим клиентам две сети обучения - дневную,? В слегка наклоненных внутрь поворотах тогда шуршат шины моего вездеходного «Ауто-Униона». Для образовании.

Евгений Львович Войскунский - Мир тесен

Бурных эмоций не проявлял, радостно приветствовать меня и что то объяснять тоже не торопился. Да и вообще, с признаками жизни у него было как то не очень. Хотел взять его за руку. Не только к руке. К плечу, голове и всему остальному прикоснуться тоже не получилось. Таких реальностей не бывает. Реальность - глюк ничья 1: Орать я с детства не любил, но тут других вариантов не видно.

Если он такой же овощ как и я, то можно и не орать. Приближаю морду лица к его уху и ору как могу: Не смотря на оригинальность приветствия - реакции ноль. Да и сам я почти не услышал собственный крик. Хуже чем в старости. Но хоть что то есть. И тут ко мне подкрались смутные подозрения. Смутные подозрения начали подходить все ближе, пока не собрались в одну большую, мерзкую и ехидно ухмыляющуюся уверенность. Эта уверенность наглядно объяснила мне, что , если я хочу сказать что нибудь членораздельное, то мне придется долго и нудно тренироваться ну или переустановить звуковой драйвер.

Мой рот сейчас был просто не способен произносить нужные мне звуки. Похоже от идеи весело перетереть с пацанами последние новости придется пока отказаться. Никаких умных идей у меня больше не возникло. Мог бы и не морщить лоб от усилий придумать более другие методы коммуникации. Разве что СМС отправить прямо в мозг. Пополз я обследовать необследованные участки мира. Дальше мне попался негритенок, в таком же модном для этой местности, прикиде. Через этого ребенка солнечной Африки пришлось перелазить.

По обоим сторонам от него лежали еще какие то овощи а обползать его мне было лень. Да и направления мне нужно было придерживаться одного. Хотелось все таки узнать: Перелезать было не сложно. Та сила, которая не давала мне прикоснуться к детишкам, уверенно держала моё тщедушное тельце прямо над ними. О том, что бы встать и пойти я даже не мечтал. По пути я пытался рассмотреть все, что могло быть достойным внимания, для чего совал свое лицо даже в места, не совсем уместные. Выяснилось, что на камень выбросили не только пацанов разных национальностей, но и девчонок такого же видового разнообразия.

Примерный возраст был у всех одинаковым, упитанность - весьма скромная, форма одежды - уныло однообразная. Девчонки были размерами побольше и поугловатее. Видать особенности взросления полов тут были стандартными. Так я и изучал, что мог, пока позорно не отрубился в процессе форсирования очередной преграды в виде особо нескладной длинной девчонки.

Когда меня отпустило, я с удивлением обнаружил, что та деваха, над которой я бессовестно нависал, можно сказать - лежал, возмущенно лупает на меня глазами и пытается вербально возмущаться. Отодвинувшись от нее, так что бы видеть не только левый глаз но и лицо целиком, я перестал загораживать ее глаза от солнца, что сразу же привело к закрытию глаз и недовольной гримасе на ее лице. Сел на пятую точку и загородил ее глаза от солнца ладошкой, что бы дать ей привыкнуть к свету.

Держа руку на весу, я совсем уж собрался подумать над происшедшем, но меня отвлекло еще одно событие. В кончиках пальцев ног зародилась теплая дрожь, которая прокатилась по всему телу и закончилась в макушке и пальцах рук. Небольшая тошнота и головокружение заставили на минуту закрыть глаза. Когда все закончилось, я открыл глаза. Видимо в моем новом теле произошли некоторые изменения. Изменения были вызваны скорее всего отключкой или волной непонятно чего, прокатившейся по телу, ну или и того и другого.

Но суть в другом. Я стал сильнее, лучше видеть пятно резкого изображения увеличилось, близорукость стала менее очевидной и, даже, смог услышать возмущение моей новой подруги непонятно чем. Смысл прочувствованной речи я так и не смог понять. Деваха обладала дикцией ни разу не лучше чем у меня. Свою мысль она пыталась донести не только словами, но и жестами, однако, мысль понятнее не становилась.

Минут 10 мы орали и дрыгали конечностями, пытаясь понять друг друга, пока я не понял, что она меня не слышит и плохо видит. Тогда я попытался поднести ее руку к ее же глазам, как бы намекая, что обстоятельства ее существования слегка изменились. Но правила обнимашек не изменились и состояли из одного пункта: Короче, прикоснуться я до нее опять не смог, что заставило меня опять призадуматься.

Как же мне с ней общаться? Остался только 1 доступный вариант. Я перелез через нее, сел на попу, загородил ее голову от солнца, поднес к ее глазам свои руки и начал изображать свою мысль комбинациями пальцев. Да и мыслей особенно то не было. Вот что я мог ей сказать? Что я не знаю, с какой целью и как тут оказался, что это за местность и что с моим телом? По сути, я вообще ничего не знаю, но хочу все знать, для чего не собираюсь просидеть на этом камне всю жизнь.

Нужно изучать мир, не смотря на то, что он не очень то и изучается. Для чего я собираюсь отправится в поход в неведомые дали и хочу пригласить ее с собой, чисто что б мне было не скучно. Не уверен, что она поняла хоть что то, но мои мельтешения своими клешнями перед ее лицом не давали ей плюнуть в непонятного и наглого пацана и отойти в нирвану.

Некоторых жестов она даже пугалась, вероятно, еще не зная, что я не могу не только ее ударить но и, хотя бы, дотронуться. Часа через полтора мне окончательно надоело такое общение. Единственным результатом стало то, что она отвернулась от меня, повернувшись на бок. Еще у меня устали руки и плечи. Впервые в этом мире я почувствовал боль в мышцах, хотя и очень отстраненную. Как после хорошей дозы морфия.

Однако это чувство меня порадовало тем, что тело хоть медленно, но приходит в норму, что повышало мой интерес к дальнейшим телодвижениям. Отдохнув и мысленно помахав этой бестолковой дылде ручкой, я отправился в дальнейшее путешествие. Радовало то, что теперь не обязательно было совать свою морду к интересующему предмету, что бы рассмотреть его. Интересного ничего не было, не считая рассового разнообразия встречающихся на пути препятствий. Примерно тел через 20 я достиг первого результата своего путешествия, а именно, края камня.

Сидя по турецки я разглядывал дно обрыва. Разглядывать получалось плохо, не смотря на то что глубина этого обрыва была около метра. Прямо подо мной я рассмотрел несколько камней, чахлую растительность и, собственно, все. Никаких матрасов и батутов для мягкого приземления не наблюдалось. Слезть так, что бы ничего себе не повредить - было проблематично. А потом вдруг подумал: Я ж теперь не старикашка древний. Я - вполне себе мелкий пацан.

А пацаны ничего не боятся. Особенно прыгать с высоты. Ну и сиганул как попало. Испытал пару неприятных минут от встречи коленки с камнем. Заодно и детство вспомнил. Нормальные пацаны да и всякие там девчонки, если они вообще могут быть нормальными всегда при себе имеют пару синяков и царапин. Так что теперь я могу себя считать правильным пацаном, готовым к дальнейшим подвигам. Подвиги, по видимости, придется в положении сидя или на карачках. Поза не самая героическая и пафосная, но на меня никто не смотрит, по этому - можно.

Подо мной обнаружился мелкий и средний гравий и некрупная растительность, не идентифицируемой видовой принадлежности. Поползав немного рядом с камнем я порвал штаны на больной коленке, сломал ноготь на ноге и загнал занозу под мизинец левой руки. Обдумав сложившееся положение, я пришел к выводу о том, что такие позы не только несолидные но и не практичные. А какие, собственно, есть варианты? Или коленки сдирать, или ходить учится. Других вариантов не видно. Получится у меня встать?

Вот и камешек подставил свой гладкий бочек в качестве подпорки. И руками можно до края дотянуться и помочь себе встать. Не прошло и полу часа, как, при помощи хилых ножек, еще более хилых ручек и какой то матери я гордо стоял рядом с камнем, положив на него руки. Если б руки не опирались на камень - давно бы уже упал.

Руки дрожали, ноги тряслись, спина гудела но стоял. Силы, правда, кончались и скоро я рухну. Пытаясь предотвратить неконтролируемое падение пробую элегантно сесть. Будем считать это образцом элегантности. Я сижу на попе рядом с камнем ничего себе не сломав. Хотя и на месте сидеть долго не стоит. Надо где то найти воду, пока я не высох как мумия.

Жажда меня не мучает, но это не значит, что ее нет. Пока отдыхаю - можно разглядеть вон того жирного таракана, что ползает рядом со мной на травинке. Ну и как тебя зовут, чудовище? В принципе, ничего чудовищного в этом таракане не было. Кроме лишней пары конечностей. Я раз 8 пересчитал ноги насекомого, пока не убедился, что это мне не примерещилось. Даже по пальцам считал. Заодно и пальцы свои пересчитал на всякий случай. Но тут - без неожиданностей.

Можно было назвать этого таракана пауком, но крылья то куда девать? Крылатых пауков - точно не бывает. Какой то дурацкий таракан вверг мою неокрепшую психику в состояние глубокой задумчивости. Тут или у меня с мозгами что то не то, или я плохо разбираюсь в тараканах и прочих жучках, либо то, что у меня под седалищем не имеет к планете Земля никакого отношения. Какой вариант вам больше нравится?

Лично мне - второй. Лучше чего то не знать, чем признать себя дибилом или перенестись на другую планету. Ну ладно, хватит отдыхать. От душевных терзаний лучше всего помогает физическая активность. Встать, на этот раз, получилось проще. Видимо сказываются многолетние тренировки. Все таки здорово чувствовать себя существом прямостоящим. Теперь нужно научиться быть существом прямоходящим. На самом деле, последний восьмой шаг был лишним. В глазах потемнело и приземление на грунт стало неконтролируемым.

С перерывами на перекур, я учился ходить вокруг камня еще часа три субъективного времени. Объективного, наверное, было меньше. В течении всего процесса переставления ног, старался не забывать напрягать не только мышцы, но и мозг. Такая тактика дала результат. Выяснилось, что тренировки имеют результат, только если выкладываешься полностью, до темноты в глазах.

Если себя жалеть, то это просто трата времени. Иначе - тренируется только мазохизм. Для лучшего результата, нужно напрягать все возможные мышцы. Следуя этому принципу, три последних подхода я таскал в руках камень. Для себя я решил. Как только за один подход смогу обойти весь камень по кругу, отправлюсь искать воду. Вот эти негритянские ноги мне будут ориентиром.

Проверка, в целом, пройдена. Все из за того, что я слишком сильно был уставший в конце и не заметил ориентир. Мое нечувствительное тело почувствовало жажду и голод заодно. Это я выяснил целенаправленно прислушиваясь к своим ощущениям. Воду нужно было искать или немедленно, или еще быстрее. В какую сторону направить свои стопы? Где может прятаться вода в этом ландшафте? Вот эти зеленые пятна различных оттенков на фоне светло-голубой размазни называются ландшафтом.

Вода имеет свойство плескаться и пахнуть. Рядом с ней больше всякой издающей звуки живности и трава зеленее. По этому, при поиске воды, воспользуемся То есть - в гору не пойдем. Туда вода не затекает. По этому буду обходить камень. Может с той стороны - низина. С этой стороны какой то холм. Обход камня принес мне примерное направление предстоящего похода. Под ногами был отнюдь не чернозем. Какая то серая почва, перемешанная с камнями. Цвет я видел глазами, об камни я периодически спотыкался.

Интересно, во что превратятся мои босые ноги через пол часа похода? Хорошо, что я их плохо чувствую. Потом рассмотрю, что от них осталось. Сейчас - другая задача. Растительность представлена разновысотной травой. Рассматривать и изучать я ее не пытался. Ботаникой будем интересоваться на привале. Пересек по дороге полосу шириной в 2 шага неестественно синей травы. Потом изучим этот феномен. Сейчас надо ноги переставлять. Хорошо, что солнце сзади. Было бы спереди, вообще бы ничего не заметил.

Никаких тропинок я не разглядел. Никакие коровы дорогу не перебегали, путь не минировали. Крупные птицы не летали. Львы за мною не охотились. В ухо никто не орал. В общем - скушно. Дорожные указатели и киоски с пивом мне тоже не попадались. Без сил падал 4 раза. Пока валялся ничего примечательного не нашел. Прогресс по дальности пешего перехода за один рывок - присутствовал.

А вот по скорости - как то не очень. Судя по тому, что я перестал спотыкаться об камни и начал спотыкаться об корни и коряги, я дошел до леса. Лес - это хорошо. Лес - это тень, прохлада, вода, фрукты, стройматериалы, орехи, ягоды и укрытие. А также это сырость, комары, буреломы, хождение кругами и голодные медведи. А еще здесь можно найти палку - орудие просвещенной обезьяны.

В большое зеленое пятно. Да просто нога в него провалилась и я упал. И штанами, ну типа штанами, зацепился за какую то палку. Просто торчит какая то загогулина из земли. По нему когда то стекала вода. Примерно в ту сторону. И стекала она туда, где присутствует до сих пор. Значит - держим курс вдоль оврага вплоть до супермаркета с прохладной бутилированной водой.

Что то меня заносит Пропетлял вслед за руслом овражка метров , пока не уперся в здоровенный камень. По нему то вода и стекала. Стекала, блин, а не затекала. Овражек не потерялся, стал больше и, даже, влажность кое какая на дне появилась. Что здесь делает такая хорошая, ровная и гладкая палка? Да еще и без обезьяны? Пойдешь со мной, моя хорошая? Будешь в пути мне помогать. Будешь ямы всякие искать. А то на глаза надежды нет Зачем столько много ям с корягами нашла?

Я ж теперь двигаюсь как лунатик. Ну и что, что безопасно? Еще и тяжелая, как моя жизнь Жидкую грязь в овражке нашла. Ключевое слово здесь - жидкая, а не то что вы подумали. Вперед к чистой воде и в светлое будущее заодно. Вот это уже можно пить. Листья с поверхности долой. Приходится пить с ладошек. Неизвестного вкуса и температуры вода. Будем надеяться - мне полегчало.

На этот раз не очнулся а проснулся. Лежу мордой лица почти в луже с водой. Солнце где то за деревьями. Шевелиться получается с трудом. Слабость - почти как вчера. Или комары меня выпили. Сейчас напьюсь впрок пока валяюсь, потом вставать и к новым свершениям. Ну не так что б уж прям сразу вставать. Ручками - ножками подрыгаю. И выглядеть вроде бы стала получше. Хотя, вроде не с чего. По пути буду искать что нибудь более калорийное, чем вода. Что это может быть? Плоды, ягоды, орехи, грибы и бутерброды.

Бутерброды - вряд ли. Еще мясо и рыба. Ну и кузнечики всякие, акриды типа. Кузнечиков, наверное, разглядеть не получится. Да и не сильно хочется. Рыбы в луже нет. Может найду место - где есть. Ну а среди мяса может попасться такое, которое захочет меня самого съесть. Да и готовить его не на чем. Для этого нужно то, что хорошо загорается. Где тут спички растут? Кроме зарядки, нормальные люди по утрам, еще и в туалет ходят.

А я вот даже не знаю, хочу ли я? Попробую на всякий случай. Наверное, все таки, нечем. Должно же у меня хоть что то не получиться. Как все таки сложно что то рассматривать с такими глазами. Вот что это краснеет на кусте? И почему вблизи оно синее? Странный цвет для ягод. Их есть то можно вообще? Сейчас понюхаю эту дрянь - и с копыт А какой смысл их нюхать? Я сейчас даже нашатырь унюхать не смогу.

Где у меня справочник синих ягод? Пол часа - полет нормальный. Ну, примерно пол часа. Вкуса, как и ожидалось, не почувствовал. Эффектов отравления - тоже. Пойду ка я обдеру этот куст варварским способом. Добычу буду складывать в рот. Надо будет что то придумать на этот счет. А мыть их надо? Вроде как надо, но нормальных пацанов - такие мелочи не интересуют. Да и не факт, что вода окажется чище этих ягод. Вот оно это пузо. Даже устал почему то. Вдруг встретиться что нибудь интересное вдали от ручья?

Надо же как то карту заполнять. На чем бы карту нарисовать. Для карты, спичек, палатки и бинокля. Пока только для ягод. И вот этого сена нужно набрать. Да, так его и назову: Для костра должен подойти. И те синие ягоды надо как то назвать. Вроде бы видеть лучше стал. Как это могло повлиять на зрение? Или я опять что то не понимаю? Какой то я тормознутый гений.

Плюнуть или произвести эксперимент? Буду давать названия всему подряд. Потом поржу с результатов. Вот эту мою палку назову палкой. Язык тоже нужно тренировать. Хотя лес - он тишину любит. Тогда я не громко буду орать. Только, что бы сам услышал. Ну и все хищники в округе заодно. Уши тоже нужно тренировать. А уши можно вообще тренировать? Я иду по берегу ручья Смешно, когда слышишь совсем не то, что говоришь. Особенно - длинные слова. С грибами нужно осторожно. Да и нести его в руках Так ты и будешь называться.

Со штанинами разной длины. Да и рукава у рубахи не сильно одинаковые. Гардероб обновлю в первом же бутике. Вот куда впадает мой ручеёк. А камешки то приметные. Черные гладкие кругляши разного размера. Что то они мне напоминают Или агат еще чернее? Типа железная руда высшего качества. Только он вроде бы пластами должен выходить.

Буду искры из него высекать. Вон от нее след на ноге. Заодно сбил себе 2 пальца, расколол камень, которым бил, и порезал себе осколком руку. Не глубоко, но неприятно. Скол камня получился ровным и острым. Внутри камень оказался однородным, блестящим, серо-черным. Пожалуй, это и правда кремний. Так его и назовем. Из него особо продвинутые обезьяны делали свои каменные инструменты. А потом, как то крепили камень на палку и получали всякие копья и топоры. Есть тема для экспериментов. Только вот отдохнуть надо.

А то руки отваливаются. Ну и крышу для шалаша. Камыш срезал по одному. Вроде он не сильно сопротивлялся. Мы курили, пряча в кулаках огоньки самокруток. Он как даст по мне очередь. Только он побежал к берегу, я — раз! Со второго выстрела снял. Смутно забелела накладываемая повязка. Где же Колька Шамрай? Я встал и подошел к урезу воды, всмотрелся в тусклую поверхность плеса, в смутный силуэт соседнего острова Эльмхольма. Один мотобот покачивался на воде, длинный фалинь тянулся от его носа к выступу скалы.

А второго не видно. Я откликнулся и пошел к камню, где стоял телефонный аппарат. Тут крякнуло, ухнуло — прямо к нам понесся неровный нарастающий вой. Неподалеку полыхнуло красным, взметнулся взрыв. Туго ударило в уши, толкнуло в грудь, обдало теплой волной. Тук-тук-тук-тук — застучали осколки о камень, о наш гранитный остров. Я лежал ничком, прижавшись боком к камню и прикрыв руками голову. Мне было жалко только голову. Грохнуло, ослепило, ударило за ухом, я почувствовал острую боль.

Ну вот… кажется, все… Но звуки разрывов продолжали доходить до меня, горький запах тротила бил в ноздри, и я понял, что пока живой. Я услышал дребезжание зуммера и схватил трубку. Далекий, очень тихий голос капитана спросил:. Того, что говорил капитан, я тоже не слышал. Я был живой, только за ухом болело, только в животе что-то мелко и противно тряслось — наверное, поджилки. А между тем над соснами нарастал, приближаясь, неровный свист.

Он ввинчивался в воздух. Сейчас ка-ак шарахнет… Я невольно обхватил голову руками. Поблизости, но уже далеко. И снова тяжелое шуршанье летящего снаряда…. Наконец до меня дошло, что обстрел кончился. Теперь ханковская артиллерия била по Стурхольму — большому финскому острову по соседству с нашей Молнией. Я уже не раз бывал под огнем и пытался заставить себя не бояться. Как это в книжках о прежних войнах писали: Что-то в этом роде. Но мне пока что не давалась презрительная усмешка.

Я сел, упершись ладонями в землю. Левая наткнулась на острое, теплое — это был осколок снаряда. Тяжелый, зазубренный, не успевший остыть. Он не дотянул до меня нескольких сантиметров. Я размахнулся было, чтобы швырнуть осколок в воду, но передумал, сунул в карман бушлата. У нас сатана, у них — сатана. За ухом у меня здорово болело.

Провел пальцем по шее — палец стал черным от крови. Сашка и Толик стали звать санинструктора, тот подошел, посветил фонариком на мою шею. Потом промыл рану чем-то едким и сказал:. Я пошел искать Кольку Шамрая, но не нашел. Потом меня поставили на пост. Так и не спал почти до рассвета. И почти до рассвета работала артиллерия. На Вестервике заговорила тяжелая финская батарея, ей ответил ханковский главный калибр. Снаряды с обеих сторон выли и буравили воздух над нашими головами. Под утро уцелевший мотобот ушел на Хорсен, увозя убитых и раненых.

Вторым рейсом он увез Щербинина с частью взвода. Другая часть резервного взвода осталась на Молнии, в том числе Сашка Игнатьев, Темляков и я. А Кольки Шамрая не было ни среди убитых и раненых, увезенных на Хорсен, ни тут, на Молнии. Нигде его не было…. Надо, наверное, рассказать вам, как я попал на полуостров Ханко, в эти окаянные шхеры.

С вашего позволения, я родился в Ленинграде, вырос тут, паспорт получил. Жили мы на канале Грибоедова в огромной густонаселенной квартире. В двух комнатах жило семейство Шамраев — папа с мамой, Колька и две его сестры, шумный народ. Дальше, возле кухни, занимал комнату критик Анатолий Либердорф, пожилой дядька лет под сорок, с брезгливым тонкогубым ртом. Еще в двух комнатах жили мы, Земсковы. Отец, Павел Сергеевич, строитель в крупных чинах, больше жил на Кольском полуострове, чем дома.

Он строил в Хибиногорске апатитовый комбинат — ну, вы знаете, какая это была большая стройка. Помню, однажды вечером — мне тогда было лет десять-одиннадцать — зазвонил у нас телефон. Голос засмеялся и велел позвать отца. А отец только утром приехал с Севера, весь день проторчал на каком-то совещании и теперь спал в маленькой комнате на диване, закрыв лицо газетой.

Отец подошел к телефону, я слышал, как он сказал: Мы должны были всей семьей переезжать в Хибиногорск. Ужасно хотелось прокатиться по тундре на оленях. Ребята в моем классе завидовали, что я буду жить возле такой знаменитой горы, а Колька Шамрай подносил мне к носу длинный кукиш и спрашивал: Он однажды сбежал из дому, месяца два где-то носило, потом привела его, отощавшего и оборванного, милиция, и папа Шамрай, типографский рабочий, как следует отодрал блудного сыночка.

Моя мама пошла на Колькины крики увещевать папу Шамрая, но тот гаркнул, чтоб не лезла не в свое дело. Мы собирались переезжать, но отец вдруг заболел и слег надолго. Что-то у него было с сердцем. Потом Хибиногорск — его в то время уже переименовали в Кировск — отпал. Отец остался в Питере. В мае го поздно ночью его поднял с постели телефонный звонок. Не знаю, кто звонил и о чем говорил.

Но отцу после этого звонка стало плохо. Он судорожно глотал воздух, глаза были широко раскрыты и не мигали. После укола стало легче, он смотрел на маму и на меня и пытался что-то сказать, но язык не повиновался ему. Ранним утром приехал врач, я его знал, он давно уже лечил родителей — толстенький добродушный доктор.

В десятом часу приступ повторился, и отца не стало. Мама никогда не говорила мне, что это был за ночной звонок. Но я с той поры возненавидел телефон. По иронии судьбы военная служба определила меня в телефонисты…. Должен вам сказать, что я не помышлял о военной службе. Тем более — о военно-морской. А о чем я помышлял? То мне хотелось учиться на врача, то — на геолога. Я завидовал Кольке Шамраю, уехавшему с геологической партией куда-то на Северный Урал.

Колька добился-таки своего, больше всего в жизни ему хотелось мотаться по белу свету. Только он приехал с Урала, как определился в экспедицию, выезжавшую на юг, на раскопки скифских курганов. Молодец Колька — победоносный, с шалыми зелеными глазами, с розовыми щечками, которых он стыдился. Не податься ли мне в археологи?

Или, может, в географы? Ирка посмеивалась надо мной: Сама-то Ирка давно знала, чего ей надо: Ох уж это лето тридцать девятого! Вы сами помните если, конечно, уже жили в то время , какое оно было жаркое, беспокойное. В Монголии, на реке Халхин-Гол, шли бои. Еще весной Германия проглотила Чехословакию и оттяпала у Литвы Мемель так в то время называли Клайпеду.

Из газет мы знали, что накаляется обстановка вокруг Польши: Но, конечно, это только казалось нам, лопушкам. В пионерских лагерях под Сестрорецком мы орали под треск разгорающихся костров: Монгольские степи были далеко, с балтийских побережий тянуло холодком, а мы в то жаркое ленинградское лето готовились поступать в институты. Я разрывался от противоречивых желаний. Последние страницы газет зазывали в лесотехнический, в индустриальный, в военные училища — каких только не было объявлений!

Мы со школьными дружками изучали их, спорили. Ирка все талдычила про мехмат, выпаливая сто тысяч слов в минуту и встряхивая белобрысой челочкой. Но я-то знал, что ее представление о моих математических способностях было преувеличенным. Ну так вот, в результате титанических усилий по выбору вуза, в наибольшей степени отвечающего моим разносторонним способностям, я очутился на историческом факультете ЛГУ. Вам, наверно, покажется смешным такой скачок. Я и сам не знаю, почему вдруг всплыл истфак.

Может, потому, что интерес к истории я в себе ощущал всегда, сколько помню. Исторические романы предпочитал другим — особенно любил книжки Алтаева, Дюма, Фейхтвангера тож. А может, сказалось влияние мамы. Мама у меня была партийная — не с таким стажем, как отец, вступивший в партию летом семнадцатого года, но все же: Она читала курс истории партии в пединституте. Но в прошлом году, вскоре после смерти отца, у них на кафедре что-то произошло.

Мама возвращалась с работы озабоченная, подолгу, за полночь, что-то писала, потом комкала и рвала написанное. Ее гордая голова с короткой мужской стрижкой странно поникла. Губы, никогда не знавшие помады, сжались в прямую линию с опущенными углами. У нас в семье не было заведено, чтобы я расспрашивал родителей об их работе. Но тут, видя, какая мама мрачная, я спросил однажды вечером:.

Мы сидели за столом в большой комнате и пили чай. Мама, вскинув голову, посмотрела на меня. Очень я любил этот новомодный сыр. В детстве я часто слышал эту сакраментальную фразу: Но теперь мне было семнадцать, я мог понять все. Это ж не наука, а так… в таком-то году было то, а в таком-то — это… Без истории можно прожить, а вот геология….

В ее тоне появилась преподавательская назидательность. И пошла, и пошла объяснять, почему история есть наука первостепенной важности. Я понятия не имел о Монтене, мы его не проходили, но сказано было, честное слово, неплохо. Но ведь память у них прекрасная. Нет, они злонамеренно искажают факты, и вот тут-то необходима честная и объективная работа историка, чтобы….

Ну, хотя бы о некоторых бывших папиных товарищах… Впрочем, ты не поймешь. Разговор этот произошел летом прошлого года, и с тех пор мама ни разу больше не напоминала о своем пожелании — чтобы я пошел учиться на истфак. Она теперь заведовала районным парткабинетом — то была работа тихая, незаметная. И мама, как мне казалось, тоже стала тихой, бесшумной, как тень. У нее появилась привычка раскладывать пасьянс, она просиживала целые вечера за этим странным занятием.

В ее черных, по-мужски стриженных волосах густо пошла седина. Теперь, жарким летом тридцать девятого года, мне вспомнился прошлогодний разговор с мамой. Я подал на истфак университета, выдержал экзамены и поступил на первый курс. Но историком не стал. Видно, не было суждено. Может, оно и к лучшему: В таком-то году было то, в таком-то — это…. Вскоре после начала занятий парни с нашего курса начали, один за другим, уходить в армию. Месяц спустя в нашей группе остались лишь четверо представителей мужского пола: Толя приехал к нам в Питер из Харькова.

Когда я его спросил: Как будто он профессор и знает, где как поставлено дело. Он был ростом невысок, с большой головой, половину которой занимал подвижной лоб. Ну и лбина — как у Сократа! У него были светло-голубые глаза, белобрысый аккуратный зачес набок и бородавка на краю левой ноздри. Поступил он, как отличник, без экзаменов, и мы, неотличники, невзлюбили его. Но потом, когда ближе сошлись, я понял, что Т. У меня интерес к истории был, как бы сказать, книжного свойства, и уже к концу первого семестра я изрядно к ней охладел.

Древняя Греция — еще туда-сюда, а вот первобытнообщинный строй, путаная история Египта… что-то мне разонравилось. Дурака я свалял, надо было, конечно, идти на геологический. Но теперь-то не стоило затеваться с переводом: Я не усердствовал на семинарах, не корпел над конспектами. Вот к чему лежала душа! Не столько головой, сколько ногами я работал в ту зиму. Гонял на лыжах в Парголове, в Озерках. А зима между прочим, стояла суровая.

На Карельском перешейке наши войска, утопая в глубоких снегах, долбили линию Маннергейма. Были переполнены ранеными ленинградские госпитали. По ночам затемненный город источал ледяную стужу…. Я к нему не раз заходил в общежитие на Добролюбова — и всегда заставал за толстыми премудрыми томами. Он сочинения писал, на семинарах был самый активный.

У профессора Равдоникаса, читавшего историю первобытнообщинного строя, стал, можно сказать, любимцем. Мы бегали на старшие курсы слушать лекции Тарле, и Т. Нет, он был, верно вам говорю, парень что надо. В-нашей коммуналке, в темноватом и тесноватом от старой рухляди коридоре, висела на крюке большая лохань, в которой мама Шамрай купала, по мере их рождения, всех своих Шамрайчиков: Изредка тяжелая лохань срывалась с крюка, всегда ночью, производя звон и грохот и будя спящих.

Однажды я привел Т. Из квартиры Шамраев выскочила вертлявая Светка, выпучила глазищи, закричала, дурачась: Она сказала, когда Т. В этих словах был скрытый укор: Так или иначе, той осенью его не призвали в армию. Он неутомимо таскал нас в культпоходы — в Русский музей и Эрмитаж, в пригородные дворцы.

К слову, он неплохо знал искусство. Однажды весной сорокового, когда растаяли снега военной зимы, Т. Впрочем, об этой поездке, имевшей последствия для всех нас, надо рассказать особо. Сейчас мне нужно поскорее вернуться на полуостров Ханко. В сентябре сорокового почти одновременно мы с Т. Нам предложили пойти учиться в артиллерийское училище, но мы отказались, так как не собирались идти в армию на всю жизнь.

Но нас с большой группой призывников повезли на одышливом пароходике в Кронштадт, и это означало, что мы угодили во флот. Трубить пять лет вместо двух, полагающихся в армейских частях! Как говорят в Одессе, две большие разницы, верно? Мы не хотели во флот. Но нас не очень-то спрашивали. Горластый главный старшина, в чье распоряжение мы поступили, объявил нам, что пять лет служат на кораблях, а в береговых частях — четыре. Тут я подумал, что если уж идти на флот, то на корабли.

Но на военной службе все зависит от того, как решит начальство. А начальство решило определить нас в связисты и отправило в школу связи имени Попова. После бани нам выдали морское обмундирование. Это само по себе было интересно: Распаренные, неуклюжие во всем новеньком, в черных шапках и шинелях, мы высыпали на улицу, в ранний тусклый кронштадтский вечер. Главстаршина велел становиться в колонну по четыре и повел: Вдруг раздался грозный рык:.

Главстаршина, умученный за день, встрепенулся, подскочил к сухощавому командиру с четырьмя золотыми нашивками на рукавах шинели — к капитану второго ранга, вышедшему из-за угла нам навстречу. Шевеля усами, кавторанг принялся свирепо отчитывать нашего главного за разболтанный строй, а главный, вытянувшись, повторял: Главный, само собой, отыгрался на нас, безропотных. Заставил чеканить шаг, потребовал песню. Поскорее бы добраться до нар. Песня не шла, спотыкалась. Теперь, когда строй затопал в противоположную от теплой казармы сторону, песня пошла хорошо.

Ух, как мы орали песню! Полгода нас обучали в школе связи — мы прошли курс строевой подготовки, выучились на телефонистов. Вообще-то я предпочел бы стать радистом — в школьные годы мы с дружком, Павликом Катковским, увлекались радио, мастерили детекторный приемник. Но выбора не было, мы заделались телефонистами. Мы усердно драили гальюны, перечистили горы картошки на камбузе, стали верткими, поджарыми и ушлыми.

Вы знаете, наверное, где он находится. А если не знаете, то возьмите карту Балтийского моря и всмотритесь в юго-западную оконечность Финляндии — там, на стыке Финского и Ботнического заливов, увидите полуостров, будто обсыпанный крупой мелких островков. Это и есть Ханко — тот самый Гангут, у берегов которого в году петровский флот разгромил шведскую эскадру.

Вы, может быть, помните или знаете из курса истории XX века, что после зимней войны, в марте года, Советский Союз получил у Финляндии полуостров Ханко в длительную аренду. На картах того времени он обведен красным пунктиром. Так вот, на этом полуострове, нависшем гранитной пятой над входом в Финский залив, и началась история, о которой я хочу вам рассказать. Тут меня застигла война. В нем содержится понятие внезапности, а нас, ханковский гарнизон, война не застигла врасплох.

С самого начала аренды полуостров усиленно укреплялся. У прибрежных скал, на лесных полянах, на шхерных островках устанавливались батареи. Строилась железнодорожная ветка для транспортеров с тяжелыми орудиями — главным калибром Гангута. К этому добавлю, что уже за несколько дней до начала войны ощущалось что-то такое — будто воздух вдруг наполнился тревожным предчувствием грозы. Тревога разливалась не только в воздухе.

А накануне войны, вечером 21 июня, по всей базе как и по всем флотам приказом наркома ВМФ была объявлена готовность номер один. Война, как видите, не застигла военно-морскую базу Ханко врасплох. И тем не менее она обрушилась на наши души со всей мощью внезапности. Вы понимаете, конечно, что я имею в виду: Теперь-то он принадлежит истории, но тогда, в начале сороковых, этот пакт круто повернул ход нашей жизни.

Нет, он, конечно, ничуть не сделал для нас привлекательнее гитлеровщину. Но, что ж тут скрывать, породил иллюзии. Дескать, отвел от нас войну, она громыхает в Европе, где-то в Атлантике, а мы под прикрытием пакта отсидимся в затишке, наблюдая, как до крови грызутся империалистические хищники. Вот почему я сказал бы так: Она не застигла нас врасплох — но и обрушилась внезапно.

Может ли так быть — да и нет одновременно? Либо лежит где-то в воде, на гранитном грунте, либо упал в мотоботе. Кто-то ведь ночью сказал, когда я окликал Шамрая: На рассвете, когда дымящийся туман пополз вверх, медленно рассеиваясь в холодном воздухе, Сашка Игнатьев первым увидел мотобот. Его снесло течением на восток, к безымянному островку, черной скале, выглядывавшей из воды, как тюленья голова.

Она торчала примерно на равном расстоянии от нашей Молнии и от финского Стурхольма. Он сел на мель и был обращен к нам кормой, возвышавшейся еле заметно над водой. Смутный штришок на воде — я бы и не разглядел его, если б Сашка не показал. Сашка был сигнальщиком, он умел смотреть. Нас, в не высохших еще бушлатах, обдувал утренний ветер, пахнущий гарью. Я кинулся к аппарату, но главстаршина Ушкало, сидевший под высокой скалой, опередил меня. С Хорсена передали утреннюю сводку.

Ушкало выслушал с каменным лицом. Его загорелые скулы выпирали из ввалившихся щек. И, обернувшись к нам, коротко передал содержание сводки. В течение ночи на фронтах ничего существенного не произошло. Немецкие самолеты тремя группами пытались прорваться к Ленинграду, но отогнаны. Сбито три самолета противника…. У него была заячья губа, придававшая мальчишескому лицу удивленное выражение. Бушлат на Андрее был застегнут до горла, а на голову, под бескозырку, он натянул шерстяной подшлемник.

Видно, никак не отогреется Безверхов после вчерашнего заплыва. У него были желтые немигающие глаза. Рыжеватая короткая бородка обрамляла худые щеки и острый подбородок, мыском подымалась к нижней губе. Обмундирование на нем было армейское. Он принялся разбивать свой гарнизон — всего-то было нас восемнадцать штыков — на два отделения. Сашка попал к Безверхову, Т.

Я сидел на сером мшистом камне, вросшем в землю, и, шевеля пальцами в непросохших тяжелых ботинках, дожидался завтрака. Наш завхоз, он же санинструктор, Ваня Шунтиков хлопотал, делил сухари и трофейные финские галеты на количество ртов. Ничего существенного за ночь не произошло, думал я. Вот только отбили у противника этот островок в шхерах, но о таких пустяках в сводках не сообщают. А Колька Шамрай не дожил до рассвета. Лежит в полузатонувшем мотоботе, в холодной воде, у ничейной скалы.

Невозможно было представить Кольку мертвым. Я не знал, что он тут, на Ханко. Когда я в конце июля прибыл с пополнением в десантный отряд, на Хорсен, меня сразу посадили на телефон в штабе отряда. Ранним утром заверещал вызов, я взял трубку и услышал: Голос знакомый, но вспомнить не могу. На Порсэ спокойно, фиников нет.

А ты что, новый телефонист? Ты как сюда попал? Мы встретились под тремя соснами у входа в капонир, где жил Колька. Он был обвешан оружием: Но он был такой же розовощекий. И я узнал, что Колька служил на БТК — бригаде торпедных катеров, заделался киномехаником и крутил фильмы в клубе бригады — в кирхе на гранитной скале, куда и мы хаживали, а когда объявили о формировании десантного отряда, он пошел в числе первых добровольцев. Старший краснофлотец Шамрай участвовал в десанте на Гунхольм, брал Эльмхольм.

Колька сказал, что от родителей было недавно письмо, а вот Марина, как началась война, не пишет. По правде, хотелось повидать еще, но — она ведь была не моей девушкой. Нет, не видел я ее с того дня, второго мая сорокового года. А осенью меня призвали. Согнувшись, он нырнул в капонир, откуда несло подгоревшей кашей. Я встал и подошел к Ушкало. Он полулежал, привалясь к большой скале, ногу согнув углом.

Там и моторист остался. Вот и занимайся своим делом, Земсков. Дескать, не лезь в командирские дела. Командование само знает, что нужно делать каждую секунду. Но я стоял столбом перед главстаршиной и видел, что он сейчас гаркнет на меня, и внутренне весь сжался. Я боюсь начальственного гнева. Вдруг сидевший неподалеку Литвак, в мятой пилотке, надвинутой на рыжую бровь, вмешался в наш разговор:. Сосчитать до восемнадцати не можешь?

Мы позавтракали всухомятку — сухарями и консервами. Горький дымок стелился над скалами, над тлеющим после ночного обстрела мхом. Я смотрел на островки к югу от Молнии — они будто висели в воздухе, отрезанные от воды полоской тумана. Там уютная штабная землянка с телефонами. Там можно ходить по острову в полный рост, не опасаясь, что тебя срежут пулеметной или автоматной очередью. А тут, на Молнии, можно только ползком. Только за этой скалой можно встать, выпрямиться.

Нам на двоих с Т. Я представил себе, как в нашу квартиру на канале Грибоедова приходит мое письмо, адресованное Шамраям, и мама Шамрай разворачивает его и читает…. Не мог я представить. Не доходило до меня, что Кольки Шамрая больше нет. Дня два или три было на Молнии сравнительно спокойно. Ожидалось, что финны снова полезут отбирать остров, но они не лезли. Глушили нас огневыми налетами, но они были короткими, потому что сразу вступали ханковские батареи и начиналась дуэль, снаряды шуршали и выли над нашими головами.

В то лето закаты были долгие, томительные. В небе будто пылал пожар, зажженный войной. Меж сосен сочился красный свет, каждая чешуйка на их стволах становилась медной, и отсвет небесного пожара ложился на валуны и скалы, обкатанные древними ледниками. Солнце давно уже скрывалось за горизонтом, а в небе все еще менялись краски, перемещались полосы, возникали странные видения. Мне чудились корабли викингов.

Они медленно наплывали, ощетинившись длинными копьями, потом медленно растворялись, но копья оставались и долго еще горели — багровые рубцы на темном полотнище неба. Слишком долгими были закаты. Мы нетерпеливо ждали темноты. Днем на нашем островке можно было только лежать. Финны, которых отделял от нас узенький пролив, зорко следили за нами и посылали пулю на каждый шорох, на колыхание ветки, на звук голоса.

Относительно безопасно было только за большой скалой, круто обрывающейся к южному берегу. Тут находился наш КП. Мы питались консервами и сухарями, но на третью ночь с Хорсена пришла шлюпка с двумя большими термосами, в одном был борщ, в другом — пшенка, заправленная мясными консервами. Ух, как мы его хлебали! Кроме того, Шунтиков каждому наливал в колпачок от фляги спирту. Я не сразу научился пить. Шунтиков советовал при глотке не дышать через нос. Может, его советы помогли, а может, просто привычка взяла свое, но я понемногу научился, придержав дыхание, выпивать спирт мощным глотком.

Сразу по телу разливалось тепло, и можно было опять лежать на холодном граните, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к плеску волн и невнятному разговору ветра с соснами. Мы ждали приказа идти вперед — брать Стурхольм. Это ж было каждому бойцу-десантнику ясно как дважды два: Но приказа все не было. Технари вразнобой поздоровались, а Антон, радостно улыбаясь и вытирая замасленные руки ветошью, подбежал ко мне. А как горит-то, прямо рубин! Поздравляю, командир, с наградой.

Все как и было. Ждал я тебя тогда, смотрю — летят наши обратно, а одного самолета и нет. Сердце так и захолонуло. Я сразу как почувствовал — сбили Виктора. А мне и говорят: Под парашютом ногой босой дрыгал, значит живой. Придет твой Виктор, никуда не денется. А тебя все нет и нет. Потом только сказали, что ты в госпитале. У нас в эскадрилье три потеряли, во второй — четыре. Много поклеванных пулями, но эти мы штопаем. Двигатели запасные дают, запчасти есть, а самолетов нет. А те, соответственно, свои самолеты еще кому-нибудь дают.

Так и летают на подменках. Закрепления самолета за летчиком, считай, уже и нет. Все ждут, когда новые машины дадут, а их все нет и нет. Правда, ходят слухи, что со дня на день пригонят на войсковые испытания какие-то новые, облегченные "Яки". Вроде и фонарь у них каплевидный, без гаргрота, и бронестекла, и пулемет крупнокалиберный. Видели их уже на фронте. Вот и мы ждем, может и на нашей улице праздник будет. А пока мы, безлошадными нас теперь называют, мыкаемся по стоянке, другим ребятам помогаем.

В любом случае, какое-никакое дело у самолета мне всегда найдется, верно, ведь? Ну, будем ждать свою птичку. Я, наверное, неделю еще на земле посижу. Медицина ко мне придирается. А потом — будем искать варианты. И я пойду, что-то голова тяжелая стала. Действительно, что-то не то. В госпитале голова не болела, а тут… Может, переел на радостях-то? Или прав военврач, что-то у меня с головой.

Регистраторы серьезное ранение не просмотрели бы. Пройдет, волноваться не надо. Вместе с официантками я добрался до санчасти, поблагодарил девчат, попрощался и пошел в тень палатки. Симпатичная медсестричка уже знала о новом постояльце и показала мне на застеленную чистым бельем койку. Черт, надо попросить у кого-нибудь пару кубиков на петлицы, а то перед капитаном неудобно будет.

И я провалился в сон. Рева двигателей взлетающих и садящихся самолетов я уже не слышал. Проснулся я уже под вечер. Что-то ближе к семи. Уже солнца почти и не видно было, но еще относительно светло. На тумбочке лежало два кубика защитного цвета. За распахнутым брезентовым пологом палатки кто-то вполголоса разговаривал. Э-э, да это Антон с медсестрой любезничает. Ну и силен ты спать, командир, настоящий пожарник.

Если нормально себя чувствуешь — дуй на старт, там капитан будет. Вылетов больше не ожидают — темнеет, но, если хочешь, капитан с тобой минут на двадцать слетает. Всю дистанцию пулей пролетел, и не запыхался. Прямо на взлетке стояли два истребителя, от их двигателей ощутимо тянуло теплом. Ко мне быстрым шагом направился комэск. Надо вот эту птичку облетать после регулировки двигателя.

Я на ней, ты на моем. За что деньги платили? На наших, у рядовых летчиков, стояли лишь приемники. Но работе на рации нас обучали, даже деньги платили за овладение радиосвязью и присвоенный класс. Я натянул шлемофон, перегнал пистолет на живот. Мне быстренько помогли надеть парашют, застегнули и подергали все ремни. Надеюсь, хоть это не видно. После взлета походи за мной минут семь, пока я машину погоняю, затем — расходимся, быстренько крутанем пару заходов, и на посадку! Тело Виктора привычно бросилось к самолету.

Ловкий прыжок на крыло, одна нога, вторая, парашют уходит в чашку сидения, поерзать — порядок. Механик склонился ко мне в кабину. Двигатель чихнул, пустил клуб дыма, моментально схватился и заревел. Руки, без моей команды, привычно пробежались по тумблерам, проверяя их положение, глаза слева направо скользнули по приборам. Казалось, он сам с нетерпением рвется в небо. Капитан сделал рукой знак убрать колодки и требовательно посмотрел на выпускающего. Тот сорвал пилотку и взмахнул ею в сторону конца полосы: Комэск, не закрывая фонаря, обернулся ко мне и показал рукой: Левая рука привычно двинула вперед сектор газа, истребитель начал разгон.

Застучали на неровном грунте колеса, затрясло, рев двигателя изменил тональность, капот опустился… я потянул ручку на себя… Взлет! Впервые в жизни, на боевом истребителе, я в небе. Я слишком резко подорвал самолет на взлете и оказался выше комэска. Сделал плавную, почти незаметную змейку. Выровнял самолет, подошел к комэску метров на двести сзади — слева.

Взгляд на приборы, на часы. Взгляд вниз, на аэродром. Та-а-к, овражек, поворот дороги, проплешина взлетной полосы, ясно. Курс… хотя, впрочем, мне за капитаном идти. Но, все же, курс? Так, курс возврата будет такой… Еще раз на часы… Полетели. Несколько минут я тащился сзади капитана, пока он выделывал всякие кренделя в воздухе, проверяя машину.

С непривычки вцепился в его самолет глазами и не выпускал его из поля зрения. Наконец, мне это надоело, и я зашарил взглядом по сторонам. Видимость была хорошая, хотя уже у земли существенно потемнело. Здесь, на высоте полутора километров, было еще светло. Так, а это еще что такое? Впереди справа, ниже нас метров на пятьсот, я увидел четыре темных силуэта. Самолеты как раз были от нас на светлой стороне неба, а мы, естественно, в тени.

Похоже на "Пешки", но пока не проверил, их надо считать противником. Истребитель капитана качнул крылом: Я перешел в пологое снижение, чтобы набрать скорость и оказаться ниже задних стрелков на неизвестных самолетах, по широкой дуге подходя к ним сзади — справа. На всякий случай проверил готовность оружия к стрельбе. Черные, на фоне светлого неба, самолеты приближались. Знаков не видно, но силуэты… чужие силуэты.

Это — "Ме", довольно опасный, хорошо вооруженный и маневренный самолет! Куда это они идут? Сейчас зайдут, сбросят бомбы, проштурмуют самолеты, которые технари раскрыли для обслуживания и нырнут в тень, на запад. Ну, уж нет, накоси-выкуси! Я оглянулся на истребитель комэска. Он уже догонял меня, но помочь, подсказать не мог. Нет у него передатчика, на его самолете я. Нас двое, а их всего-то четверо".

Почему-то все время повторяя про себя, а потом и вслух: Внезапно, напугав меня, в наушниках захрипело и чей-то голос, спокойно и протяжно, проговорил: На подходе к аэродрому четыре сто десятых! Пора, крылья "Ме" уже вылезают из кольца прицела, противник нас не видит. Пальцы легли на гашетки. Мелкая дрожь самолета, легкий запах сгоревшего пороха в кабине.

Трасса сверкнула и уперлась в правый двигатель фрица. Я крутнул самолет вправо, навалилась перегрузка. Вниз и вправо, нас будет не видно на фоне темного неба и земли, а немцы останутся на светлом фоне. Завершая разворот, я зашарил глазами по небу, разыскивая самолеты противника. Два самолета, разматывая густой дым из горевших двигателей, уходили со снижением на запад. Бортстрелки заполошно сверкали трассами, стреляя в никуда.

На земле что-то сверкнуло. Это они бомбы сбросили, догадался я. Сзади, в вираже, лежал самолет комэска. Эти, дымные, никуда не уйдут. А где два других? Как бы не попасть под их пушки. Истребитель командира качнул крыльями, чуть подвернул вправо, и дал короткую пулеметную очередь вниз зеленым трассером. Вот они, уже почти развернулись. Теперь самолет командира оказался впереди, он раньше меня увидел цель и успел развернуться для атаки.

Я отжал ручку от себя, увеличивая крен и ловя момент для открытия огня. Снова треск пушечной и пулеметных очередей, но трассы прошли мимо. Вот гадство, упреждение взял маленькое. А ведь думал, уж что-что, а стрелять-то я умею. Сумма встречных скоростей, стук пушек сто десятки — не прицельно… зря это он… для самоуспокоения стреляет. Вот немец пронесся мимо — разошлись. Но там, впереди, вдруг пронеслись зеленые трассы, и фриц закувыркался с отбитым крылом.

Передо мной вдруг выскочил истребитель комэска и, покачав с крыла на крыло, плавно пошел на разворот. Я потянулся за ним. Три минуты и две очереди? Да, судя по всему — закончен. Вон еще пара подходит к аэродрому. Рация захрипела и сообщила: Командир завел меня на посадку, как по наставлению по производству полетов. Убрать тягу, закрылки, шасси. Колеса стукнули, еще раз, и самолет, подпрыгивая и негодуя, там — враг, а ты на землю! Зарулив, я выключил двигатель, открыл фонарь и стащил шлем.

Подбежавший Антоша помог мне отстегнуть привязные ремни и выбраться из кабины. Скинув на крыло парашют, я спрыгнул на землю, натянул поданную мне Антоном пилотку, и направился к комэску. Во время тренировочного вылета обнаружил и атаковал противника. Вражеский самолет с дымом ушел на запад. Сам повреждений и попаданий не имею. Разрешите получить замечания по полету! Со сбитым тебя, упал твой фриц, и мой тоже.

Сейчас комполка с комиссаром сядут, доложимся, не уходи никуда. Истребители начальства уже катились по земле. Около наших машин они остановились, заглушили двигатели. Рапорт я почти и не слушал, разглядывая довольного командира и комиссара, который тоже подтянулся к нам. Не ошиблись мы с комиссаром в тебе. Вот он тебя просветит, прощупает, клизму поставит — и примешь. Не вечно же тебе в санчасти ошиваться!

Был бы летчик подходящий, а самолет будет, я тебе обещаю! Пехота дает три квитанции, сбито три самолета противника, упали в их расположении! Четверо парашютистов взято в плен. Ладно, пойду на КП, в дивизию докладывать. Вообще-то, это тревожный звоночек. Если бы не ваша пара, отбомбились бы фрицы по аэродрому. А у нас даже зениток в прикрытии нет, и взять их негде….

А что, если с них пушки снять и вместо зениток приспособить? Хоть что-то будет, и просить никого не надо. А штурмовики уж снарядами поделятся. Надо покумекать, слышь, комиссар, что твой протеже предлагает? Давай-ка завтра с утра пошлем туда машину? Может, что дельное и выйдет. Ну ладно, я в штаб — звонить. Ты со мной, Василий Петрович?

Пока, лейтенант, продолжай в том же духе. Россохватский, прикажи растащить самолеты по капонирам, а то мы их бросили без присмотра. На ужине встретимся, свои сто грамм вы сегодня заслужили! Ужин прошел хорошо, можно сказать — на высокой и радостной ноте. Правда, я был немного удивлен сильно завышенной, как я полагал, оценкой проведенного воздушного боя. Этот рядовой для меня эпизод думал так по незнанию, честно, Туровцев просто с такой ситуацией не сталкивался, а я и представить себе не мог, что бой получит такую оценку со стороны начальства , оказался далеко не рядовым событием для полка.

Тут все дело, видимо, в том, что я был крайне разбалован игрой. Сотни, а может быть даже и тысячи раз, я участвовал в виртуальных боях, выполнял разнообразные атаки, иногда — на грани фола, наглые и смертельно опасные в первую очередь для меня самого. Или столкнемся на лобовой с противником, таким же безбашенным лихачом, как и я. Пойду, перекурю, да и чашку кофе выпью, всего-то и делов. Нередко за один виртуальный бой я привозил 4—5 побед.

Все это упрощало и обесценивало мое отношение к воздушному бою, его результатам. Здесь же, в реале сталинградского неба, все было не так. Когда мне потихоньку растолковали, и я въехал, то все стало просто и понятно — в напряженных боях над городом у летчиков нашего полка практически еще не было таких результативных атак, чтобы за три минуты сбить три самолета противника. И без потерь со своей стороны. Летчики еще такими результатами избалованы не были.

Победы давались тяжело, бомбардировщики в строю огрызались дружным и плотным огнем бортстрелков, истребители противника тоже, в общем-то, не зевали и довольно эффективно отбивали наши атаки, связывали истребители боем и не допускали до своих бомберов. Еще раз хочу сказать — наши летчики еще не умели четко и слаженно атаковать бомбовозы, сковывая, в тоже время, истребительное прикрытие противника.

Уже хорошим результатом считалось предотвратить бомбовый удар по нашим позициям, а уж если были сбитые, это вообще о-го-го! А тут — раз! Атака пары и два самолета врага — в землю. Атака другой пары и еще один враг без крыла. Было о чем поговорить. Кстати, бой видели и с аэродрома, самолетов, правда, видно не было, темно, но трассы и горящие моторы многие могли наблюдать.

И теперь все считали себя свидетелями и горячо поздравляли нас с капитаном. К полковому начальству так, попросту, старались не лезть, так что все пришлось на нас. От всех щедрот мне досталось аж двести грамм водки, которые я и употребил под жареную свинину. Кормили все же очень хорошо. От выпитого разбавленного спирта слегка зашумело в голове, стало тепло и радостно. Я улыбался, глядя на оживленно разговаривающих товарищей, на довольного комполка, который о чем-то шутил с полковым инженером.

Все были довольны, все были веселы. Даже девчонки-официантки бегали и суетились вокруг нас как-то радостно и легко. Ну, и мне не грустить. Мы потихоньку вышли под посвежевшее небо, отошли к пустовавшей сейчас курилке. Капитан сосредоточенно заклеил надорванную папиросу, прикурил и, выдохнув дым, приказал: Все раскладывай по секундам". Что он еще заподозрил?

Судя по тому, что они с командованием полка и так собирались продвигать Туровцева по служебной лестнице, больших претензий к нему не было. Начав плести словесные кружева, запинаясь как же, волнуюсь ведь я и подыскивая слова, я, глядя мимо капитанского плеча, начал его аккуратненько так прощупывать. Ах, вот оно что! Капитан действительно хотел понять, как мне пришло в голову такое построение атаки, и пытается разложить на элементы мои действия.

Ну, это же совершенно другое дело! А капитан — настоящий командир и летчик. Только что-то новенькое заметил, и тут же — а как это повторить, как сделать это доступным другим пилотам, как взять на вооружение. Я расслабился, и разговорился. Мы еще довольно долго проговорили, папиросы на четыре, пока, наконец, комэска не хлопнул себя по колену и не скомандовал отбой. Поступаешь в распоряжение доктора. Сам видишь — дел по горло! И затеи твои интересные надо бы попробовать применить.

Как я поступил в распоряжение нашего военврача, рассказывать не буду — долго это все и муторно. Надо сказать, военврач потрошил меня серьезно и вдумчиво. Перво-наперво, он вывалил мне агромадную претензию, что я, не спросясь у него, вчера поднял самолет в воздух. А если потеря сознания? Или еще что, что может закончиться летным происшествием или, упаси бог, небоевой потерей? Ведь к полетам ты не допущен еще. В общем, врач был, конечно, в чем-то прав. Это я и комэск накосячили.

Левый был вылет, что уж там говорить, просто воздушное хулиганство. Я долго расшаркивался, вилял хвостом, и делал чистые и виноватые глаза со слезой ребенка, за которую Ф. Достоевский хотел перебить весь остальной мир. В конце концов, врач оттаял и отпустил меня с миром на обед. После обеда пытка была продолжена, но показаний к немедленному кесареву сечению не было. С сожалением поцокав языком, наш коновал приказал мне и завтра считать себя прикомандированным к санчасти, а вот послезавтра он посмотрит и может чего разрешит.

Нога, кстати, меня практически уже не беспокоила. Я чувствовал себя абсолютно здоровым. Делая совершенно невинное лицо, я, часика в четыре добрался до стоянок самолетов эскадрильи. Ребята были на задании, правда, одна машина стояла раскрытая и маслопупы что-то в ней дружно исправляли. А может быть и гробили. Поздоровался, спросил — не помешаю ли я гениям технической мысли, если тихо, мышкой, посижу в кабине.

Усевшись, горизонта за капотом я не увидел. Вылез, нашел кусок брезента и чью-то робу, сложил в тючок и бросил в чашку сидения. Стало получше, но не совсем хорошо. Отвлек технарей и попросил поднять хвост самолета так, чтобы я смог бы видеть горизонт. Технари поняли, какую ошибку они допустили, разрешив мне сесть в кабину самолета, дружно взвыли, но было уже поздно.

Под мои команды они, ухнув, подняли и занесли легкий хвост истребителя, я поймал в прицел стоящий рядом самолет и велел ставить хвост на ящики. Полтора часа я молча сидел в кабине, теперь уже самостоятельно привыкая к расположению приборов, переключателей, разных вентилей, рукояток и прочих кнопок. Закрыв глаза, я на ощупь переключал тумблеры, шуровал газом и качал ручку управления.

С управлением стало немного поясней, и значительно проще стало с содержимым щитка приборов. Потом я достал из планшета наставление по воздушной стрельбе, выклянченное у зама комполка по воздушно-стрелковой службе, и углубился в него, время от времени поглядывая на стоящий рядом самолет через сетку прицела и соображая, какое надо брать упреждение и как по нему стрелять, если он будет маневрировать.

Очень полезное дело, доложу я вам. Тут труженикам тыла заорал телефонист, искали, как ни странно, лейтенанта Туровцева. Я побежал в штаб. Дивизия приказ спустила — направить одного летчика в вошебойку…. Я тихо офонарел, а потом вспомнил, и с облегчением вздохнул. Вошебойкой на армейском жаргоне называли краткосрочные фронтовые курсы на базе недавно созданных высших школ воздушного боя.

Но название — это дело десятое, а вообще-то дело это нужное и интересное. Там, кстати, готовили и командиров звеньев. Но приказ есть приказ, надо его выполнять. Ты пока безлошадный и раненый, съезди на пару недель, а там, глядишь, и самолеты нам подкинут. Тогда первый — твой. Я согласился, даже и не задумываясь. Вошебойка мне подходила как нельзя кстати. Надо же чем-то оправдывать попёршую из меня тактическую мудрость, а так всегда можно сослаться на разговоры с умными людьми и опытными пилотами, и на их советы и мнение.

В общем, получив на следующий день отпущение грехов от доктора и вновь обретя здоровье без ограничений, я собрал немудреные манатки, а после обеда меня и отправили на У-2 во фронтовой ЗАП, где вошебойка и располагалась. Надо сказать, учеба была интересная и позволила мне поставить целый ряд вопросов, разобраться в них и задуматься о многом другом. Занятия проводили опытные, битые пилотяги, у каждого — один-два ордена, а это в м году было не часто. Многие преподаватели были с ожогами рук и лица, с золотистыми ленточками тяжелых ранений.

В общем, определенный теоретический багаж я по результатам учебы накопил, и уровень своих знаний существенно повысил. Дома, в полку, меня уже ждал подписанный приказ о назначении на должность командира звена. Капитан Россохватский меня официально представил и вручил, так сказать, бразды правления. Кстати, никогда не задумывался, а что это, собственно, за бразды такие?

Из трех моих подчиненных я не был знаком лишь с одним новичком. Двух ребят я знал. Моих лет, опыта маловато, навыки пилотирования, честно говоря, не "ах". Все мы были такие, в общем-то. Тут, на фронте и учились в боях. Молодого, кстати, я взял ведомым. Вечером, после того как боевая готовность полка была снята, я отвел свое звено в курилку, разогнал посторонних и приступил к беседе.

Я за этой должностью не гонялся и ее не выпрашивал. Но раз назначили — буду требовать дело. Привыкайте к мысли, что "самозванцев нам не надо — командиром буду я! Так воевать, как вы воевали до меня, больше не будем. Я вам передам все, чему меня на курсах научили, и буду требовать безусловного исполнения моих ценных руководящих указаний. Тяжело все шло, со скрипом. Делать их бездумными исполнителями моих приказов я не хотел. Все-таки, летчик-истребитель — это индивидуальный, штучный боец.

Он творец воздушного боя. Как ни учи — на каждый бой схему ему в голову не заложишь. Нужна импровизация, каждодневный поиск новых, творческих приемов воздушной схватки. Но главное ядро, смысл боя, я им старался разъяснить и прочно уложить в подкорку. Не сразу, но кое-что начало получаться. Постепенно исчезала "мессеробоязнь", ошибочное представление, что фашист настолько страшен и грозен, что к нему и не подступиться, а надо лишь обороняться, старательно пряча дрожащий хвост между ног.

Он не знает, кто против него — салажонок или опытный, твердый боец. Поэтому и веди себя уверенно, я бы сказал — нахально и предельно агрессивно. Каждым маневром показывай, что твое главное желание — убить его к чертям собачьим, разорвать снарядами, зажечь! Немцы рисковать очень не любят. Они сильные, опытные пилоты, стрелки — так вообще великолепные. Но если он видит, что ты постоянно строишь маневры на результативную атаку, у него сразу очко играет от игольного ушка, до дыры, в которую и парашют влезет.

Он не будет думать, как тебя атаковать, он будет думать, как уберечься от твоей атаки. Но и вы не зевайте. У них взаимодействие пар отлично отработано. Не успеешь создать для одного фашиста угрозу, как другая пара уже тебе в хвост зайти норовит. Тут дело за ведомым. Поставь ему заградительную трассу, немец под огонь никогда не пойдет, обязательно свинтит вверх и в сторону. Вы только за своим хвостом следите. Никаких обид на то, что основной боец в паре — это ведущий.

Он стреляет, он сбивает, он командует. Вы же в футбол, например, играете? Сколько в команде нападающих? А защитников и других балбесов сколько? Вы вообще считали, сколько человек в полку приходится на одного летчика? Тридцать человек готовят боевой вылет, оружие, двигатель, определяют цели, дают погоду, кормят и обеспечивают вас всем, чтобы в одну-единственную секунду ты взял врага в прицел и нажал гашетку, чтобы — насмерть!

Чтобы он, гад, не летал над нашей землей, не бил бомбами наших людей — детей, стариков и женщин, не стрелял по нашим товарищам. Вот так, подумайте над этим, ребята. Но пока решительной и результативной проверки боем звена еще не было. Полк был ослаблен потерями. Да и так он был не особо могуч. Не знаю, из каких там соображений, но с августа года истребительные полки практически кастрировали, и они стали состоять из двух эскадрилий по десять самолетов плюс два самолета управления полка.

В эскадрилье — два звена по четыре самолета, да комэск с ведомым. Такое положение дел было до середины года, когда истребительные полки стали насчитывать 34 боевые машины — три эскадрильи и четыре самолета управления полка. Нужно заметить, что равноценные авиационные части немцев превышали наши по числу машин и пилотов.

А пока — у нас в эскадрилье, например, было восемь летчиков, семь самолетов, из которых один-два постоянно надо было ремонтировать. Хорошо, если можно отложить ремонт на ночь, а если его надо клепать сразу по возвращении истребителя из боя? Кому лететь на следующее задание? Вот и вся арифметика. Трудно было, что и говорить. Поэтому, и командир полка, и комиссар почти ежедневно летали на боевые задания то с нашей, то со второй эскадрильей.

Но, добавив одного летчика, пусть даже и комполка, достаточно мощного кулака для удара по врагу не соберешь. Что могут сделать пять самолетов против группы бомберов, штук, примерно, в сорок, летящих под прикрытием 12—16 "мессов"? Да эти гады, в случае нашей атаки, еще и наращивали свои силы, созывая по радио подмогу с других участков патрулирования немцев. Достаточно сказать, что молодой немецкий пилот приходил на фронт, имея от до часов налета, да еще на фронте ему давали до сотни часов безопасных полетов над своей территорией и под приглядом опытных наставников, прежде чем посылать его в бой.

Наш же птенец имел, хорошо, если часов 30 налета, да хоть раз стрельнул из бортового оружия.

prozelenodolsk.ru Очень много книг

Подручники должны быть передвижными для обеспечения возможности их установки.

Крылья Тура.

Образовательный центр «СпецПроф» предлагает пройти курсы по обучению вальщиков леса? Обучения по специальности и сет соответствующего удостоверения. Удостоверение машиниста автовышки и автогидроподъемника в Новосибирске Человек рождается. Каким образом вы будете использовать данную возможность, и называет его виновника! Предлагаем пройти обучение по специальности "машинист буровой установки" от 5500 ?

Похожие темы :

Случайные запросы